Нет страны без армии. Мы говорим «наша армия» и понимаем, что она защитница страны и опора для народа.
Когда смотрю на парад и вижу статных воинов, чётко печатающих шаг по брусчатке, и мощную современную боевую технику, замирает сердце от восторга. Я горжусь нашей славной армией, нашим надёжным щитом!
Наша армия прошла героический путь: от побед под Полтавой, Псковом, Бородино, от лихих конниц и до танковых битв на Курской дуге, до подвига Сталинграда, до разгрома врага в Берлине.
Навеки в памяти народной остались суровые годы Великой Отечественной войны. Чёрные орды палачей топтали нашу землю. Враг не щадил не только людей, но и природу. Падали на землю от фашистского топора столетние деревья, белели на месте больших садов сиротливые пеньки. По весне плакали берёзы, ручьями лились слёзы из глубоких ран.
После боя солдаты вспоминали родной край. Маленькую речонку, бегущую по камням в лесной тиши, дубовую рощу за селом, которая ранней весной казалась чёрной и мёртвой и, словно в сказке, каждый год снова покрывалась резными листьями. И при мысли, что над всем этим глумится враг, бесстрашно шёл солдат в бой и дрался до конца.
Давно заросли воронки, поднялись на месте сожжённых деревьев новые леса, зацвели сады, посаженные на месте вырубленных, спокойно шепчутся берёзы, потому что есть на земле армия, которая с первого дня своего существования несла людям мир.
Приносят воины в казармы птиц со сломанным крылом, подкармливают зимой своих пернатых друзей. И летят они к солдатам, чувствуя, что у этих ребят в шинелях доброе сердце.
Спросите у любого о доме, и он расскажет, какие там деревья и травы, какое высокое небо, какие чистые реки, какие хрустальные родники. Любит солдат свой отчий край, но, где бы ни служил он, знает — это его страна, его родная земля.
И спокойно под мирным небом шепчутся на ветру берёзы и клёны, цветут в садах яблони, растут молодые леса, потому что воин наш всегда на посту.
Владимир Кулагин в рассказе «Огненные цветы» тоже говорит о войне, памяти и возрождения жизни. Вначале перед нами предстаёт пробитая осколком солдатская каска, ставшая свидетельством жестокости и потерь. Но природа, неукротимая и жизнеутверждающая, прорастает сквозь трагедию войны и превращает каску в дом для расцветающей ромашки. Эта метафора становится лейтмотивом всего рассказа.
Писатель вспоминает о Москве 1944 года. Он ещё мальчик. Для него это время наполнено ожиданиями и страхом, есть место и необычным радостям, такими как приближение аэростата или долгожданные салюты. «Огненные цветы» в небе предстают не просто как торжество справедливости за отвоёванные у врага наши города, а как обещание возрождения природы, мира.
Кульминацией становится рассказ пожилого сержанта дяди Феди о яблоневом саде под Витебском, где фашисты рубили цветущие деревья. Это событие открывает рассказчику истинный смысл салютов: они символизируют не только победу, но и возвращение людям красоты, радости и всего того, что делает жизнь полноценной.
Рассказчик, переживший войну в детстве, хранит яркие образы и впечатления. Его личные детские реликвии — жестяные донца от ракет — становятся символом его связи с прошлым и той особой атмосферой, в которой он рос. Ветерана войны дядю Федю рассказчик сначала воспринимает как «злюку». Однако знакомство с ним раскрывает его как мужественного человека, который, несмотря на пережитые ужасы, сохранил способность ценить жизнь и красоту. Воспоминания старого солдата становятся для рассказчика уроком мужества, стойкости и осознания той самой «несокрушимой жизненной силы», которая противостоит варварскому разрушению.
В. Кулагин
Огненные цветы
Пробития осколком солдатская каска. В скоротечной атаке упала она на землю да так и осталась лежать. Заросли окопы. Ожила спалённая снарядами земля. Случайно занесло ветром под каску маленькое семечко цветка. Неукротимо движение природы. Пробоина с рваными краями, в бессмысленной ярости принёсшая когда-то на землю смерть, стала окном в новую жизнь. Салютуя солнцу, выбросила ромашка резные белоснежные лепестки. Есть в этом салюте цветка благодарность тому неизвестному герою, что подарил сегодняшнее цветение... Но были другие салюты — салюты в честь живых и павших героев, отстаивавших свободу и независимость страны.
У каждого человека есть своя реликвия, драгоценный талисман детства. С ним связано самое сокровенное, чистое и дорогое. Мой талисман — три жестяные крышки-донца от ракет. От тех ракет сорок четвёртого года, которые взлетали над Москвой во время салютов.
Чего только не собирают мальчишки! Конфетные обёртки и марки, оловянных солдатиков и открытки, спичечные этикетки и пуговицы. В войну о конфетах чаше приходилось мечтать — я собирал жестяные кругляшки от ракет. У меня было их много, но сохранились только три. Маленькие, наполовину съеденные ржавчиной. Лак протёрся настолько, что с трудом угадываешь первоначальную окраску: красную, жёлтую, белую.
...Москва сорок четвёртого года. Настороженная, затаившаяся. Правда, не было уже в этой настороженности гнетущего ожидании воздушных налётов, но чувствовалось, как крепко врезались они в людскую память.
Днём забот у нас хватало.
Интересно, например, встречать баллон с воздухом для аэростата. О нём оповещали восторженные мальчишеские крики. Заслышав их, выбегал я на тротуар. Медленно приближаясь, плыло над самой мостовой огромное тёмно-зелёное чудовище, этакий кашалот без хвоста. Вцепившись в толстые просмоленные верёвки, с трудом удерживали его солдаты. Кашалот нервничал, пытался вырваться, удрать с привязи. Резкий порыв ветра задирал голову чудища кверху. Баллон начинало вертеть, ставило почти вертикально. Вот тогда-то наступал наш черёд. Подпрыгнув, по двое, по трое повисали мы на верёвках и притягивали его к земле. А потом не отходили до самого бульвара, где замерли на тросах серебряные рыбины аэростатов.
Трудно представить сегодня вечернюю Москву без мерцающего зарева огней. Если попадется случайно глухой переулок, где от фонаря до фонаря приходится вышагивать в темноте, обязательно выругаешь про себя нерадивого электрика, который плохо следит за освещением. Но если бы такой слабый свет зажигался тогда, летом сорок четвёртого, радости нашей не было бы предела.
Темнота приходила снизу, словно разом выпускали её все подвалы бомбоубежищ. Медленно поднимаясь по стене, оставляла она над крышей бледную сумеречную полосу света. Потом и та гасла, и только редкие сполохи трамваев пытались иногда разорвать, отбросить густую темень.
Вот почему особенно радовались мы салюту. Первую весть о нём приносила машина. Жёлтая, в коричневых цветах, ещё засветло въезжала она во двор, неуклюже разворачивалась и замирала у подъезда. Сначала по неоструганным доскам съезжал с неё зачехленный прожектор. Мы ждали, когда откроют глубокое круглое зеркало, выбрасывающее сразу так много света. Чаше всего прожектор открывали перед первым залпом. Словно пробуя на ощупь темноту, загорался где-то внутри красный робкий огонёк. Подрагивая, набирал силу и становился вдруг багровым, ослепительным. И тут же толстенный столб света прорезал темноту. Он дышал и вздрагивал. Внутри него в бесшабашном вихре чем выше к небу, тем быстрее и быстрее крутились мириады крохотных пылинок. Фосфоресцирующий столб прожектора протягивался к облакам, упирался в них, расплываясь в белое огромное блюдце. А рядом выстраивались точно такие же, ещё и ещё... Неожиданно гремел первый залп. Стремительно прочертив узкий след, ракеты взрывались высоко над крышей огненными букетами и, рассыпавшись на сотни маленьких разноцветных искр, гасли, оставляя в небе дымный размочаленный ветром хвост. И снова вступали прожекторы. В погоне друг за другом они то перекрещивались, то начинали такую безумную игру в «пятнашки», что невозможно было уследить в этой круговерти, где наше белое блюдце. До последнего залпа не отрывали мы глаз от неба, а потом искали на земле заветные кругляшки.
Шли недели... Москва салютовала уже по нескольку раз в день разным фронтам. Возвращаясь из школы, поспешно бросал я дома портфель и бежал к машине узнать, какой фронт отличился сегодня. Прожектор прописался в нашем дворе надолго. Солдат разместили в бомбоубежище, и командовал теперь ими пожилой сержант. Маленький, худой, шинель висела на нём, как на колу, он не обращал на нас никакого внимания, только покрикивал, если кто-нибудь пытался покрутить прожектор: «Не шалить!» Подбородок его изуродовал шрам, а на правой руке недоставало двух пальцев. Но, несмотря на это, козьи ножки крутил он виртуозно. Сержанта мы невзлюбили и называли между собой «злюкой».
Не знаю, кто первым принёс это слово, но звучало оно непонятно и загадочно: «Интендант!» О такой должности мы никогда не слышали, и маленький сержант сразу вырос в наших глазах. Но по-прежнему оставался «злюкой», каких мало. Может, никогда бы не подружились мы, если бы не случай. Виной всему мой гербарий. С единственного чахлого клёна, росшего во дворе, я оборвал для засушки половину ещё зелёных листьев. Сержант заметил это, но ничего не сказал. Вечером, запалив очередную козью ножку, сержант подсел к нам на скамейку и так отчитал «за сознательное варварство» (это его подлинные слова), что лучше бы провалиться мне сквозь землю. Потом дядя Федя (так звали сержанта) частенько приходил к нам, и до поздней ночи напрасно кричали в форточки мамы и тёти: «Пора спать!»
Кто не заслушивался в те годы воспоминаниями бывалых фронтовиков! Притихшие от восторга и зависти, с жадностью проглатывали мы рассказы дяди Феди. Из всех его историй запомнилась мне почему-то одна. Ничего вроде в ней нет необыкновенного, а вот врезалась в память — и всё тут!
Сейчас точно не помню, где всё произошло, знаю, что под Витебском. Весной сорок четвёртого. Полк дяди Феди держал оборону, зарывшись в землю на опушке леса. Впереди за дорогой — сожжённая деревня. За околицей подступал к самой дороге яблоневый сад. Так уж получилось, что сад и деревня оказались на ничейной земле. Деревья стояли в цвету. Иногда ветер доносил до наших траншей их нежный аромат. И столько в нём было несокрушимой жизненной силы, что не мог заглушить его душный запах пороховой гари. Как-то ночью раздались в саду жестокие удары топора. Фашисты рубили яблони. Никто не знал, что затевают они, только утром бело-розовое облако сада заметно сократилось. Тогда-то и пошёл дядя Федя к ротному. Сказал, что на войне без риска не бывает и что разведать необходимо, для чего потребовалось вражине стучать топором.
Они ушли впятером. Топор в ту ночь молчал.
— Век тот сад буду помнить, — закончил тогда рассказ дядя Федя. — Не успел я скрутить немца, достал до подбородка проклятый топор...
С тех пор огненные цветы салютов открылись для меня другой стороной. Много позже, повзрослев, прочитал я в книге об одном удивительном африканском цветке. Лепестки его окрашены в разные цвета. Тогда я не знал этого. Но неосознанно чувствовал, что огненные цветы салюта — красные, жёлтые, белые — вобрали в своё разноцветье не только простое сообщение об освобождении городов и поселков. Я понимал, что Советская Армия возвращала людям красоту цветения, крепкий настой соснового бора и солнечную свежесть берёзовых рощ. Мне открылась в салютах возрождённая радость жизни, пересвист синиц, далёкое кукование кукушки — всё то, что с детства переполняло счастьем человека и без чего человек не мог жить.
Где-то под Витебском каждую весну расцветает сад дяди Феди. И может быть, лежит там в тени яблоневых крон солдатская каска. Гудят над ней провода высоковольтных передач, медленно плывут облака и точно так же тянется к солнцу ромашка. Она салютует великому подвигу советского народа, Советской Армии, которая... бережёт для нас красочное цветение земли.
Литература
- Кулагин В. Огненные цветы / Юный натуралист. —1968. — № 2.
- Виноградов А. Слово о друге / Юный натуралист. — 1983. — № 12.
Сведения об авторах
Владимир Алексеевич Кулагин (1926–1983) — писатель, журналист, член редколлегии журнала «Юный натуралист».