Когда книги Брета Гарта впервые появились в Европе, они наделали такого шума, что даже Чарльз Диккенс обратил внимание на них и прочитал несколько произведений.
Американский писатель Брет Гарт превратил суровый быт золотоискателей Калифорнии в высокую литературу. Его биография — сложный путь от неудачливого старателя до литературной звезды мирового масштаба.
Два тома Брета Гарта были переведены сначала на немецкий, потом на французский языки. И русские журналы «Русский вестник», «Вестник Европы», «Отечественные записки», «Нива», «Юный читатель» стали наперебой печать свежие рассказы калифорнийского писателя.
Ссыльные, беглецы, искатели приключений, закоренелые злодеи и дикари открылись потрясённым читателям трогательными чертами человечности и душевной теплоты. Рассказы были колоритны, с прелестными пейзажами, с тонкой обрисовкой характеров, слог прост и краток. Трудно было понять мнение автора и его личное отношение к описываемым событиям и поступкам героев. Зато читать было невыразимо интересно!
Так кто же такой этот Брет Гарт, если о нём в России впервые заговорили в середине 70-х годов XIX века?
Фрэнсис Брет Гарт родился в 1836 году в Олбани, штат Нью-Йорк. В 18 лет он отправился в Калифорнию, охваченную «золотой лихорадкой». Он пробовал себя в роли учителя, аптекаря, наборщика в типографии и даже секретаря суперинтенданта монетного двора. Этот опыт стал фундаментом его творчества. Гарт не выдумывал своих героев — он видел их в салунах, на приисках и в пыльных городках. В 1868 году, когда он стал редактором журнала «Оверленд монтли», напечатанный рассказ «Счастье Ревущего Стана» мгновенно сделал его знаменитым.
Брет Гарт был страстным поклонником Диккенса. Влияние великого англичанина на Гарта очевидно: это и сентиментальность, и внимание к «маленькому человеку», и запоминающиеся персонажи. Диккенс, в свою очередь, высоко оценил талант Гарта. Когда тот прислал ему свои рассказы, Диккенс был поражён. Он увидел в Гарте человека, который открыл для литературы совершенно новый, экзотический мир американского Запада. Диккенсу понравилось, что Гарт, подобно ему самому, находил «искры божьи» в самых опустившихся людях, сочетал юмор с глубоким трагизмом.
Личная жизнь Гарта была менее удачной, чем его карьера. В 1862 году он женился на Анне Гриззар, но брак дал трещину. Гарт не мог обеспечить стабильности в семейной жизни, жена мучила ревностью. Он фактически оставил семью, уехав в Европу, где служил консулом в Германии и Шотландии и провёл последние 20 лет жизни вдали от жены и детей, поддерживая их лишь финансово.
Гарт питал слабость к персонажам, которые совершают «благородные глупости». Его любимым героем был Джек Гемлин — профессиональный игрок в карты, джентльмен с безупречными манерами, который постоянно оказывается в ситуациях, где его цинизм отступает перед внезапным порывом доброты.
Герои писателя часто совершают необычные поступки. Так, в рассказе «Счастье Ревущего Стана» грубые старатели, привыкшие к убийствам и грабежам, решают позаботиться о младенце, оставшемся сиротой. Они моются, меняют одежду и даже приносят цветы в лагерь, чтобы создать уют для ребёнка. Это превращение «зверей» в «людей» — визитная карточка Гарта.
В рассказе «Изгнанники из Покер-Флэт» группа изгоев, выброшенных из города, оказывается застигнутой снежной бурей. Вместо того чтобы бороться за выживание, они отдают свои скудные запасы еды и тепла молодой паре, жертвуя собой ради других.
Необычные финалы застают читателя врасплох. Это не слащавые хэппи-энды, а, наоборот, почти всегда «удар под дых». В рассказе «Счастье Ревущего Стана» младенец, ставший для всех символом надежды, погибает во время наводнения, обнимая куклу, которую ему подарили старатели. Ирония судьбы в том, что «счастье», пришедшее в лагерь вместе с ребёнком, оказалось таким же хрупким и мимолётным, как сама жизнь на прииске.
Финал новеллы «Изгнанники из Покер-Флэт» пронзителен в своей безнадёжности. Когда спасатели наконец добираются до лагеря, они находят лишь замёрзшие тела. Главный герой, Джон Оукхерст, покончил с собой, оставив на дереве записку, написанную на игральной карте. Он не стал ждать неминуемой смерти от холода, сохранив до последнего момента свою «игровую» гордость и хладнокровие.
Почему Гарт выбирал именно таких героев? Видимо, он был убеждён, что в экстремальных условиях все социальные маски с человека спадают, обнажая его истинную суть. Ему нравились персонажи, которые находились на грани — между законом и преступлением, между жизнью и смертью.
Любимый персонаж Джек Гемлин, вероятно, привлекал писателя тем, что хотя и не подчинялся общественным нормам, но обладал кодексом чести, который был куда строже, чем у добропорядочных обывателей. Гарт видел в таких людях романтических героев новой эпохи: они были одиноки, циничны, но, между тем, способны на самопожертвование, которое не требовало признания или награды.
Секрет популярности писателя, наверное, крылся в умении работать с контрастами. Гарт первым в американской литературе показал, что Дикий Запад — это не только стрельба и грабежи, но и пространство, где человек остаётся один на один со своей совестью. Гарт заставлял своих персонажей делать нравственный выбор — будь то спасение ребёнка или честная смерть в снегах.
К сожалению, Брет Гарт стал заложником собственного успеха. После того как он покинул Калифорнию, его творчество начало терять интерес у читателей. Его отъезд в Европу многие современники восприняли как предательство. Он пытался повторять свои ранние удачные формулы, но критики принялись обвинять его в самоповторах.
Однако Гарт остался в истории как мастер короткой формы. Его умение втиснуть целую человеческую драму в несколько страниц, сохранив при этом атмосферу калифорнийской пыли, виски и золотого блеска, до сих пор остаётся непревзойдённым. Он показал миру, что даже в самом «грязном» месте на земле может родиться высокая мораль, а самый отъявленный негодяй способен на поступок, который заставит читателя плакать.
Несмотря на то, что поздние годы Гарта прошли в тени его ранних триумфов, его влияние на американскую культуру невозможно переоценить. Он создал типы, которые позже перекочевали в вестерны и отозвались в книгах Джека Лондона.
Гарт умер в 1902 году в Англии, вдали от тех калифорнийских холмов, которые сделали его имя бессмертным. Он умер, будучи «литературным классиком», но при этом глубоко одиноким человеком.
Познакомьтесь с очерком Михаила Гершензона «Ученик и учитель», посвящённым взаимоотношениям Диккенса и Гарта. В центре повествования — история публикации знаменитого рассказа «Счастье Ревущего Стана». В издательском кабинете сталкиваются два мировоззрения. С одной стороны — мнение корректорши, олицетворяющей викторианское ханжество, для которой литература должна быть «приличной». С другой — позиция издателя, разрывающегося между страхом перед общественным осуждением и интуитивным пониманием художественной ценности текста.
Гершензон в деталях показывает «бунт» писателя, считающего, что литература нужна не только для развлечения. Подчас она требует проявить мужество и быть готовым идти против течения. Автор очерка восхищается тем, как Гарт сумел отстоять право на честность. Его отказ изменить что-либо в рассказе — позиция художника, который знает цену правде.
Гарт не боится потерять работу. Его спокойный и твёрдый тон в разговоре с издателем выдаёт человека, для которого творческая свобода важнее материального благополучия или карьерного успеха. Брет Гарт «открыл» Америку заново — не парадную, а настоящую, полную противоречий и скрытого благородства.
Симпатия Диккенса к Гарту была продиктована глубоким родством их писательских задач. Диккенс, будучи уже признанным мастером, увидел в молодом американце продолжателя своего дела. Их объединяла общая цель: пристальное внимание к «людям, искалеченным жестоким общественным строем».
Письмо, которое стареющий мастер отправил в Америку, было для него не просто формальным отзывом, а «дружеским рукопожатием» — актом признания своего ученика. Реакция Брета Гарта на смерть Диккенса, описанная Гершензоном, раскрывает глубину их связи. Для Гарта Диккенс был учителем. Он посвятил Чарльзу Диккенсу, умершему 9 июня 1870 года в своём загородном доме недалеко от Лондона, своё стихотворение, обратившись к «Маленькой Нелль» — героине романа «Лавка древностей», чью смерть описал Диккенс с необыкновенной силой своего таланта.
М. Гершензон
Ученик и учитель
На далёком Западе
В кабинет издателя американского журнала «Оверленд монтли», не постучавшись, вбежала корректорша.
— Я отказываюсь читать эту гадость! — крикнула она и швырнула на стол несколько гранок корректуры.
— Успокойтесь, мисс,— остановил её издатель.— Объясните толком, в чём дело.
Корректорша заявила, что рассказ мистера Брет Гарта «Счастье Ревущего Стана» безнравственен и неприличен, что только отъявленный безбожник мог написать такой рассказ. И лучше она потеряет службу, пойдёт мыть полы и стирать бельё, но ни за что не будет читать такие ужасные вещи!
Издатель, как мог, старался её успокоить.
— Конечно,— говорил он,— рассказ не совсем обычный. В литературе не принято писать о жизни подонков человеческого общества. Но мистер Брет Гарт изображает жизнь бродяг и золотоискателей правдиво: он ведь сам жил среди них! И если жизнь этих людей действительно может показаться читателю ужасной, то в этом автор не виноват: он постарался показать, что в душе этих отверженных есть благородные человеческие черты...
Однако успокоить корректоршу не удалось. Она покинула кабинет, громко хлопнув дверью. Издатель снова прочитал рассказ «Счастье Ревущего стана». Ему нравилась эта вещь. Но разговор с корректоршей смутил его. Пожалуй, точно так же примет рассказ и читающая публика. Вот хотя бы это место, где бродяги и воры крестят новорождённого ребёнка без помощи церкви. Сколько эти строки наделают шуму!
Журнал начал выходить недавно, может статься, публика вовсе перестанет его покупать. Поразмыслив об этом, издатель зашёл в соседнюю комнату, где работал автор и редактор его журнала — Брет Гарт.
Он был ещё молод. Тонкое бледное лицо его стало ещё бледней, когда он услышал о разговоре с корректоршей. Но он ответил издателю спокойно и твёрдо:
— Ни одного слова в рассказе я не изменю. Я не считаю нужным потакать вкусу всяких ханжей и лицемеров. Рассказ написан так, как нужно, и вы напечатаете его без всяких поправок.
— Но, мистер Брет Гарт...— нерешительно начал издатель.
Брет Гарт перебил его:
— Редактор журнала — я. Если вы не согласны с моим мнением, значит, мне нечего делать в «Оверленд монтли».
Издатель дорожил своим редактором: он понимал, что во всей Америке нет человека, который мог бы его заменить. И в глубине души он согласен был с Брет Гартом, что журнал должен изображать жизнь правдиво, без всяких прикрас.
— Ну, что же,— сказал он.— Попробуем напечатать «Счастье Ревущего Стана».
В старой Англии маленькое швейцарское шале стояло в стороне от дома, и ничто не нарушало тут тишины, разве что щебетанье птиц, которые влетали в раскрытые окна, обманутые отражением ветвей в зеркалах. Пять огромных зеркал установил здесь Диккенс, и каждая ветка, рвущаяся в окно, отражалась снова и снова, так что вся комната казалась полной листвы и яркого солнца.
На столе, рядом с бронзовыми лягушками, дерущимися на рапирах, и фигуркой продавца собак, у которого из всех карманов, из-за отворотов сюртука, из подмышек выглядывали уморительные щенки, лежали страницы, исписанные мелким почерком. Это были первые главы «Тайны Эдвине Друда».
Но писатель в этот день не принимался за свою рукопись: в руках у него была свежая книжка журнала, присланная из-за океана, с далёкого Запада.
Стоило поднять глаза — и нежная зелень Кентских холмов уводила вдаль, к Чэтэму, к Рочестеру, к местам, которые дороги были Диккенсу с детства. Но перед глазами писателя стоял другой пейзаж — маленький посёлок золотоискателей, затерянный в горах Сьерры-Невады, отрезанный от всего мира. Вокруг жалкой лачуги на голой земле сидели беглые каторжники, воры, картежные игроки. С глубоким волнением прислушивались они к тому, что происходит в хижине. У Салли, единственной женщины в посёлке, должен был родиться ребёнок. Никогда ещё не было такого события в Ревущем Стане.
Рисунок П.Н. Пинкисевича
«...И вот, среди тихого поскрипывания качавшихся сосен, при звуке журчанья быстроводной реки и треске разгоравшегося костра, раздался тонкий и жалобный крик, непохожий ни на один из звуков, дотоле слышанных в поселке. Сосны перестали скрипеть, река затихла, и костёр больше не трещал: всё в природе как будто смолкло и тоже прислушивалось».
Диккенс откинулся в кресле и долго смотрел в окно, в ту сторону, где далеко за холмами синела река. Он понял уже, что несчастная Салли умрёт и ребёнок останется на руках у этих грубых, испорченных жизнью людей. Что будет с ним? Как будут воспитывать его жители Ревущего Стана?
Диккенс всегда верил в то, что отщепенцы человеческого общества — только несчастные жертвы наживы и каждый каторжник, каждый бродяга хранит в душе неистощимый источник нежности и любви. Мысленно он продолжал рассказ. Они должны беречь этого ребёнка. Это он станет счастьем Ревущего Стана.
Оторвав глаза от далёкой реки, Диккенс снова погрузился в чтение. Он прочитал о том, как рядом с ящиком из-под свечей, в котором лежал ребёнок, кто-то положил шапку и золотоискатели, проходя по очереди мимо, клали в неё пожертвования в пользу сироты. Тут были серебряная табакерка, испанский червонец, матросский револьвер, выложенный серебром, образчик самородного золота, золотая шпора, серебряная ложка...
Он прочитал о том, как бродяга Кентук склонился над ящиком и младенец схватил его за палец: «...Кентук ужасно сконфузился, и на его загрубелых щеках показалось нечто вроде румянца.
— Вишь, уцепился, пострелёнок! — молвил он, стараясь освободить свой палец так осторожно и нежно, как даже трудно было от него ожидать.
Уходя из лачуги, он всё ещё держал этот палец отставленным от остальных и рассматривал его с некоторым любопытством.
Он показал свой палец Типтону и ему сказал то же:
— Уцепился вот за это место да и держит, пострелёнок проклятый!»
Слёзы навернулись у Диккенса на глаза. Да, именно так и надо было сказать: «пострелёнок проклятый!» В этом грубом слове было больше нежности и тоски по счастью, чем в любом ласкательном имени. И этот палец, отставленный в сторону, был чудесный штрих. Вот такой точности изображения добивался и он в своих романах. Он понял, что молодой американский писатель — его ученик. А какой материал был у него! Как глубоко он знал этих людей!
Рисунок П.Н. Пинкисевича
Старый Стумпи выкормил ребенка молоком ослицы. Золотоискатели назвали мальчика «Счастьем», и незаметно переменилась жизнь в посёлке. Лачугу, в которой жил Томми-Счастье, выбелили извёсткой. За восемьдесят миль ему привезли на муле колыбель из розового дерева. Стумпи никому не позволял брать малютку на руки, если руки были грязны, и даже Кентук — тот самый, которого в первый же день малыш ухватил за палец,— завёл привычку умываться и носить чистую рубаху. В окрестностях хижины смолкли крики и брань. Этот ребёнок действительно принёс счастье Ревущему стану.
Диккенс был благодарен Брету Гарту за рассказ. Таким учеником мог гордиться учитель. И больше всего его радовало, что молодой писатель идёт по одной с ним дороге, к одной цели: он пишет о людях, искалеченных жестоким общественным строем, и умеет найти в их душе самые лучшие, самые высокие чувства.
Старик взял листок почтовой бумаги и написал письмо Брету Гарту. Это было дружеское рукопожатие. Он написал, что давно не читал ничего правдивей, ничего лучше, чем «Счастье Ревущего Стана». Он звал молодого писателя в Лондон, к себе, в свой журнал «Круглый год». Во время дневной прогулки он сам отнёс это письмо на почту, в Рочестер.
Диккенс в лагере
Как всегда, ранним утром Диккенс прошёл подземным ходом из старинного дома в своё солнечное шале, и работа шла хорошо у него в этот день. К обеду он вернулся домой с посеревшим, утомленным лицом.
— Лягте на софу,— сказала ему невестка.
— Нет, на землю...— пролепетал он и свалился на пол.
Это были последние его слова.
В открытые окна шале ломились зелёные ветки, и тёплый июльский ветерок ласково перебирал страницы недописанной «Тайны Эдвина Друда». По-прежнему неподвижно фехтовали на столе бронзовые лягушки, и бабочки, похлопывая крыльями, садились на тонкую рапиру.
Телеграмма опередила письмо. Ток пробежал по дну Атлантического океана, и Америка услышала горькую весть: великого мастера не стало. Брет Гарт плакал, как ребёнок. Умер мастер, который знал все уголки человеческого сердца. Только ему Брет Гарт доверил бы свою руку. Одно словечко, одно пожатие руки — у него бы удвоились силы! Но он никогда уже не услышит этого слова. Умер учитель, умер волшебник, чьё мудрое искусство врывалось в сердца людей, как очищающий ливень. Брету Гарту казалось, будто с Диккенсом умерли и его созданья, с которыми теплее и лучше была жизнь! Оливер Твист, Флоренс и крошка Нэлль... Крошка Нэлль! В тот год, когда юношей, почти мальчиком, он бродил с толпой старателей среди отрогов Сьерры-Невады и спал у лагерных костров, самым дорогим сокровищем в его тощей походной котомке был истрёпанный томик — «Лавка древностей». Верный спутник, повсюду бродила с ним слабенькая и сильная, несчастная и счастливая крошка Нэлль. И теперь крошка Нэлль снова положила свою нежную ручку на плечо Брет Гарту.
Он написал стихотворение:
Диккенс в лагере
Над соснами луна едва скользила,
И шум реки был тих.
В туманной дымке Сьерра возносила
Строй башен снеговых.
Костёр пылал и отсветы румянца
Как бы с насмешкой злой
Бросал на лица бледных оборванцев,
Измученных судьбой.
Вдруг встал один и взял мешок заплечный,
Затёртый том достал,
И карты выпали из рук беспечных...
Притих ночной привал.
Упали карты и смешались масти;
При меркнувшем огне
Он книгу им читал, в которой Мастер
Писал о Крошке Нэлль.
Мальчишеская, странная затея,
Но Мастер ворошил,
И даже сосны наклонились, сея
Безмолвие с вершин.
И пихты сдвинулись теснее, дружно
Внимая тем словам;
Весь лагерь брёл за Крошкой Нэлль
послушно
По английским лугам.
Как будто силы колдовства застигла
Старателей привал.
Заботы с них слетели, словно иглы
С сосны в жестокий шквал.
Где лагерь тот? Раздули пепел ветры.
А он, создавший Нэлль?..
О нём грустят и великаны кедры,
И нежный кентский хмель.
Чарльз Диккенс
Венки из лавра и английского дуба лежали на свежей могиле. Сурово, как воин, приносящий обет, протянул Брет Гарт и свою ветку — ветку сосны далёкого Запада.
А в это время пакетбот дымил в Атлантическом океане, подминая колёсами волны. Он вёз почту из Старого Света в Новый. И среди многих вестников радости и горя было одно письмо, написанное создателем Крошки Нэлль. Это было горячее слово привета, живая улыбка учителя ученику.
Литература
- Гершензон М. Ученик и учитель / Пионер. — 1938. — № 11.
- Рассказы Брет Гарта: Пер. с англ. и фр. — Санкт-Петербург: тип. П.П. Меркульева, 1874.
- Старцев А. Брет Гарт и калифорнийские золотоискатели / Брет Гарт. Собрание сочинений в 6 томах. — М.: Терра-Книжный клуб, 2009.