Его образ был невероятно занимательным и «живучим». Высказывания цитировали, внешность угадывали. А сейчас вряд ли вспомнят…
Литературная мистификация с Козьмой Прутковым была хороша для XIX века, дожила до века XX и «растаяла» в нашей современности. Новое поколение знает Пелевина. Зачем ему Козьма Прутков?
Вы спросите: что за странное имя — Козьма? Да и фамилия Прутков под стать! Объяснимся.
Слышали, наверное, слово «подкузьмить»? Оно означает, что кто-то кого-то подвёл, обманул. Так вот, раньше были варианты имени Кузьма: Козьма, Косьма, Косма. Вспомним Козьму Минина, Козимо Медичи. А ещё святого Косьму и его брата-врачевателя Дамиана, чей день памяти приходится на 17 октября.
По одной из наиболее распространённых версий, имя Козьма было выбрано неслучайно. Оно восходит к древнегреческому имени Косма, что означает «украшение», «строй», «порядок». Это имя, пожалуй, иронично контрастирует с абсурдом, которые Козьма Прутков воплощал в своих афоризмах и наблюдениях. Возможно, создатели образа стремились подчеркнуть мнимую важность своего героя, который, несмотря на свою несуразность, претендовал на роль мудреца.
Фамилия Прутков тоже имеет несколько объяснений. Во-первых, фамилия была реальная, она принадлежала крепостному. Во-вторых, прутья (розги) использовались как предмет для наказания, ими секли виноватого. Почему бы так не назвать того, кто, обладая претензиями на вселенскую мудрость, на самом деле обладает весьма ограниченным, провинциальным кругозором, зато изрекает сентенции и высмеивает разные явления российской действительности?
Вне всяких сомнений, выбор имени и фамилии для Козьмы Пруткова был продуманным художественным приёмом, призванным подчеркнуть ироническую сущность персонажа.
Историки литературы заявляют, что под Козьмой Прутковым скрывался «поэт, которого никогда не существовало». Но позвольте: вот его портрет! Значит, был.
Представьте себе: и портрет нарисовал коллектив художников, и сочинения его придумал коллектив писателей. Словом, коллективное творчество «процветает»!
В 1853 году Лев Михайлович Жемчужников, Александр Егорович Бейдеман и маринист Лев Феликсович Лагорио создали портрет Пруткова и отпечатали в литографии Тюлина. С портрета на нас взирает, высоко подняв голову с растрёпанной богатой шевелюрой, надменный человек и самодовольно улыбается. Прищуренные под густыми, нависшими бровями глаза Козьмы Пруткова смотрят на зрителя с явной долей иронии. В этом взгляде читается насмешливое отношение к миру человека, уверенного в себе, знающего себе цену. Однако лёгкая, едва уловимая ухмылка, играющая на губах, смягчает суровость.
Привлекательно выглядит широкий, небрежно повязанный шейный платок. Он придаёт элегантность и подчеркивает неординарность. Узел платка намекает на бунтарский дух, не желающий укладываться в рамки. Плащ закинут одним концом за плечо.
Мой портрет
Когда в толпе ты встретишь человека,
На коем фрак;
Чей лоб мрачней туманного Казбека,
Неровен шаг;
Кого власы подъяты в беспорядке;
Кто, вопия,
Всегда дрожит в нервическом припадке, —
Знай: это я!
А.К. Толстой
Под портретом располагается витиеватая подпись: «Козьма Прутков». Имя написано изящным каллиграфическим почерком. Рядом с именем — лира, символ поэзии и музыки, олицетворение вдохновения. Лира будто говорит о том, что этот человек — творец, что его слово обладает силой. Вся композиция в целом создает впечатление глубокого, многогранного образа. Однако всмотритесь повнимательнее в лицо! Увидели? Нет? Две бородавки кажутся нарочитыми, да ещё пластырь на шее — ещё одна интригующая деталь. Он маскирует что-то, оставляя поле для домыслов. Это может быть скрытая рана, полученная в ходе какой-то неизвестной схватки, которую он не позволяет увидеть миру.
Дорогие перстни на левой руке Пруткова — демонстрация богатства или прихоть модника? Может, они выражают принадлежность к знатному роду, или претензии на власть, или были пожалованы за плодотворную деятельность?
Дайте череп мне Сенеки;
Дайте мне Вергильев стих;
Затряслись бы человеки
От глаголов уст моих!
Я бы с мужеством Ликурга,
Озираяся кругом,
Стогны все Санкт-Петербурга
Потрясал своим стихом...
Три брата Жемчужниковы и их кузен А.К. Толстой — авторы-создатели образа Козьмы Пруткова — придумали его биографию и родословную, «дали» должность директора Пробирной палатки, рассказали о подробностях семейной жизни, о вехах карьерного продвижения, вложили в его уста стихи, афоризмы, басни, отредактировали его «Полное собрание сочинений», вышедшее в 1884 году. Они были неистощимы на выдумки и «шалости». Каждый придавал от себя и любимого своего «рода творчества» Пруткову какие-либо сочинения: один писал драмы и комедии, другой — эпиграммы, третий — смелые шутки.
Дайте мне мантильку
Дайте мне гитару,
Дайте Инезилью,
Кастаньетов пару...
Деятельность Пруткова достигла апогея славы. Он при «жизни» стал классиком. Но всего через 10 лет после «рождения» мастера его «опекунами» был напечатан некролог. После «смерти» слава Козьмы Петровича не кончилась, а разрослась до невиданных размеров. Ему стали подражать. Его стали пародировать.
Литературные мистификации, как и другие забавные шутки, которые писатели разных веков и народов разыгрывали над своими читателями, интересная тема. Так, писатель Лев Васильевич Успенский, рассказывая историю появления Пруткова, в своём очерке отмечает самые известные случаи появления таких «литературных масок», отдавая предпочтение неповторимому стилю и глубокомыслию Козьмы Пруткова.
Лев Успенский
Не верь глазам своим
«Если на клетке слона прочтёшь надпись: «б у й в о л»,— не верь глазам своим!» К. Прутков «Плоды раздумья».
Мудрое изречение, не правда ли? Вот только как его понимать? Чему не верить: тому, что это буйвол, или тому, что это слон? Изречение хорошее, но с лукавинкой, и немалой... Может быть, это насмешка?
Ну, нет. Передо мной — толстенький томик, 440 страниц. На коричневой обложке выведено: «Сочинения Козьмы Пруткова». Книга издана в Ленинграде в 1953 году. К книге приложен портрет автора и его автограф. Есть большая вводная статья «Козьма Прутков и «Современник». Имеется биография. «Козьма Петрович Прутков провёл всю свою жизнь на государственной службе,— говорится в ней.— Он родился 11 апреля 1803 г.; скончался 13 января 1863 г.». Какие уж тут насмешки!
Если не верите, загляните в справочник. В БСЭ (том 35-й, стр. 200) сказано ясно: «Прутков, Козьма...— смотри Козьма Прутков». В старом словаре Брокгауза и Ефрона помещено целое исследование о жизни и творчестве писателя, оно подписано известным философом тех дней Соловьевым.
А лукавство всё-таки есть. Дело в том, что никакого Козьмы Петровича Пруткова никогда не существовало на свете. Он не рождался и не умирал. Он не писал ни стихов, ни прозы. Не было ни его деда, Фаддея Козьмича, ни его отца, Петра Фаддеевича, о которых рассказывает биография,— ничего не было.
Словом, «Если на клетке слона прочтешь надпись: «б у й в о л»,— не верь глазам своим!».
Позвольте, но как же?.. Кто же сочинил тогда знаменитую, всем известную прутковскую эпиграмму:
«Вы любите ли сыр?» — спросили раз Ханжу.
«Люблю,— он отвечал: я вкус в нём нахожу».
Кем придуманы прославленные глубокомысленные изречения:
«И устрица имеет врагов».
«Не все стриги, что растет».
«И терпентин на что-нибудь полезен!»
Откуда взялось это всё? А вот откуда. Несколько веселых и одарённых молодых людей — братья Жемчужниковы и поэт Алексей Толстой — лет сто с небольшим назад составляли жизнерадостную компанию острословов, умниц, озорников и забавников. Двое из них писали стихи, один учился живописи, остальные просто любили всяческие шутки. Собираясь вместе, они так и сыпали ядовитыми эпиграммами на чиновничью трусость, на сановное чванство, на всякую бездарность и невежество. Сыновьям богатых и знатных семей, всё им было доступно, всё сходило с рук. Они поставили в императорском театре злую комедию «Фантазию» про собачонку: царь Николай I, правда, приказал спектакль запретить, но авторам за пьесу не попало.
В конце концов им пришло в голову, что еще смешнее все это будет, если они свои стихи и прозу станут печатать не под своими именами, а п р и д у м а в для этого воображаемого автора — чванливого, самонадеянного, глупо-глубокомысленного чинушу. Так и «родился» на свет — не в 1803, а около 1851 года ставший вскоре знаменитым новый писатель — Козьма Прутков.
Произведения этого писателя-призрака печатал на своих страницах лучший журнал того времени, издаваемый Некрасовым,— «Современник». Автор-выдумка пережил славу десятков и сотен самых настоящих «живых писателей». О нём до наших дней пишут работы уважаемые профессора. Его мудрые изречения и сейчас цитируют с усмешкой государственные деятели. Сочинения его знает каждый культурный человек; а вот собственные стихи одного из настоящих творцов Пруткова, поэта Алексея Жемчужникова, известны теперь разве только ученым критикам, да и то больше потому, что он был «частью Козьмы Пруткова». Ну как же не повторить, узнав про все это, замечательное прутковское изречение: «Если на клетке слона прочтёшь надпись: «буйвол»,— не верь глазам своим».
Таким образом, Козьма Прутков был грандиозной литературной шуткой, может быть, самой удивительной, но далеко не единственной на памяти людей литературной мистификацией. Интересно, как пришла в голову Жемчужниковым и Толстому такая удивительная мысль — одурачить всех, выдумав для действительно написанных произведений никогда не существовавшего автора!
Оказывается, они не были первыми. И раньше талантливые люди занимались норой такими проделками. И случалось уже, забава перерастала их намерение: из шутки рождались интереснейшие дела. Совсем серьёзные.
Вы наверняка читали, а может быть, даже знаете наизусть чудесное стихотворение Пушкина «Что ты ржёшь, мой конь ретивый». С раннего детства помним мы все и «Трусоват был Ваня бедный». Заглянув в сочинении Пушкина, каждый может убедиться, что эти два стихотворения и четырнадцать других входят в маленькие собрание, называемое «Песни западных славян». И тут выясняется, что Пушкин не совсем сочинил эти шедевры. Но его словам, большую их часть он перевёл из книги, вышедшей в Париже в конце 1827 года под названием «Гузла» (то есть «Гусли»), или собрание иллирийских поэм, разысканных в Далмации, Боснии, Хорватии и Герцеговине. Автор книги остался неизвестен публике, однако до Пушкина дошли какие-то слухи о нём, и он поручил одному из своих друзей выяснить это дело. Друг (фамилия его была Соболевский) обратился к французскому писателю Просперу Мериме. И у загадки оказалось совершенно неожиданное решение.
В 1827 году два молодых французских писателя, ещё не успевшие прославиться (одним из них и был сам П. Мериме), задумали попутешествовать по Италии. Расстелив карту, они начали вычерчивать по ней маршрут поездки, придумывая заодно, что с ними по пути должно случиться. Но, доехав до славянских земель на севере Адриатики, они обнаружили, что у них «вышли все деньги». Такое, по словам старика Рабле, «ни с чем не сравнимое несчастье» ужаснуло путешественников. Но Мериме нашёл выход; он всегда был остроумным и насмешливым человеком. «А что,— сказал он,— если мы ещё до поездки опишем свои впечатления, издадим их, получим деньги, а потом двинемся в путь и честно посмотрим, много ли напутали?» На том и порешили.
Мериме добыл брошюру одного француза, жившего в нынешней Югославии, прочитал, что удалось достать из книг о тех краях, переписал оттуда одну славянскую песню в итальянском переводе, выудил упоминавшиеся авторами сербские и черногорские слова и за короткий срок сочинил целый ряд высосанных из пальца «славянских баллад». Маленький томик был затем издан, и автор потешался, серьёзно уверяя окружающих, что баллады эти подлинные. Но хотя он и сумел подшутить таким образом над читателями, его большой талант сыграл куда большую шутку над ним самим.
Оказалось, что ему удалось, почти помимо воли, отлично передать самый дух балканской поэзии. Его «Гузлу» прочёл великий польский поэт Адам Мицкевич, превосходно знавший славянские языки, и не заподозрил подделки. Она попалась в руки какому-то немецкому профессору — тот написал целую учёную работу о южнославянских песнях. Наконец, эти сербские стихи, сочинённые в шутку двадцатичетырехлетним парижанином, никогда в глаза не видевшим ни одного серба, дошли до Пушкина. И Пушкин, плененный их суровой и великолепной поэзией, сделал из них настоящий шедевр славянской литературы: в самой Сербии поэты стали после этого писать, подражая пушкинским «Песням западных славян». Разве это не удивительные последствия немного легкомысленной выдумки двух французов?
Надо сказать, что П. Мериме был вообще великий мастер «дурачить» своих читателей. Кроме славянской «Гузлы», он выпустил в свет ещё сборник очень талантливых театральных пьес, будто бы написанных испанской актрисой Кларой Газуль и переведённых им на французский язык. Он довёл свою проделку до того, что приложил к книге свой собственный портрет в женском платье: это и была дивная актриса Газуль.
Очень многие были опять обмануты; пьесы хвалили, Мериме посмеивался, а мы и до сих пор ещё не можем с полной точностью объяснить, почему он назвал эту выдуманную актрису «Газуль», словно нарочно переставив в её имени буквы, входящие в название первого его обманного произведения — «Гузла» (guzlа).
Вы, может быть, подумаете, что Пушкин рассердился, когда узнал от Соболевского, как ловко его провёл лукавый парижанин? Ничего подобного: он с удовольствием приложил к изданию «Песен» объяснительное письмо Мериме, а Проспер Мериме, может быть, несколько сконфуженный успехом своей шутки, до конца жизни почтительно изучал творчество Пушкина, переводил его на французский язык и, став уже знаменитым писателем, неизменно говорил о нём как о величайшем из гениев всемирной литературы XIX века.
Нет, Пушкин не рассердился: он и сам был мастер на такие шутки. Разверните его сочинения на той странице, где начинается маленькая трагедия «Скупой рыцарь». Под её заголовком вы увидите набранную мелким шрифтом строчку: «Сцена из Ченстоновой трагедии «Тhе соwеtous Кnight» («Скупой рыцарь»).
Исследователи творчества Пушкина, что называется, с ног сбились, стараясь выяснить, что хотел он сказать этим примечанием. После долгих поисков удалось установить: был в Англии в своё время незначительный писатель Шенстон; в России в дни Пушкина его и впрямь звали «Ченстоном». Но выяснилось и другое: никогда Шенстон не написал ни трагикомедии «Тhе соwеtous Кnight», ни какого-нибудь на неё похожего произведения. Подзаголовок Пушкина был чистейшей мистификацией. Зачем она ему понадобилась? Очень трудно дать на это точный ответ.
Вглядитесь внимательно в эти два портрета. Вы сразу увидите, что это одно и то же лицо.
Может быть, поэту захотелось пресечь надоедные попытки критиков отыскивать в русских произведениях приметы слабого знания западной жизни. Может быть, как бы «играя» в перевод с английского, он помогал самому себе перевоплотиться в своих нерусских героев, лучше понять их речи, мысли и чувства. Возможно, ему просто захотелось втихомолку посмеяться над тщетными попытками дотошных читателей отыскать подлинник удивившего их произведения; и такое случается.
Конечно, случается. У того самого А.К. Толстого, который в юности своей принимал участие в создании Козьмы Петровича Пруткова, есть великолепная поэма, написанная им уже совсем незадолго до смерти, в 1875 году. Называется она кратко «Дракон», но имеет подзаголовок: «Итальянский рассказ XII века». Тот же, кто читал письма А. Толстого к его друзьям, знает: сначала поэт обязательно хотел написать под заголовком: «Перевод с итальянского. XII век».
Друзья, несколько смущённые этим намерением, спрашивали его: зачем ему понадобилась такая неправда? А шестидесятилетний знаменитый писатель, лукаво посмеиваясь, отвечал: «А пусть Анджело де Губернатис покопается в итальянских рукописях, чтобы узнать, откуда я это взял!» Губернатис был хорошо знакомый Толстому крупный итальянский литературовед, женатый на одной русской даме.
Так что же, значит, это было чистое озорство? Пожалуй, не совсем. Толстой написал замечательное произведение, в котором с большой силой передаётся самый дух Средневековья. Написал он его такими стихами, о которых критики говорили, что они выдерживают сравнение со стихами великого Данте; да и написана-то поэма терцинами — тем самым стихом, которым Данте Алигьери писал в XIV веке свою «Божественную комедию».
Так очень может быть, что Толстому просто захотелось испытать себя: ведь если его подделка не будет разгадана, если, как в своё время с «Гузлой» Мериме, знатоки поверят, что перед ними перевод средневекового подлинника,— нужно ли тогда лучшее доказательство большого успеха?
Не могу я поговорить здесь о замечательной работе шотландского поэта Макферсона, который наполовину сочинил, наполовину перевёл целый ряд баллад давно умершего и даже, возможно, легендарного древнего певца Оссиана. Макферсон сочинил эти баллады от себя, но именно с восхищения ими началось изучение подлинных старинных народных песен Шотландии. Он наполовину выдумал их, но подражания им породили во всех странах Европы множество интересных поэтических произведений: тот же Пушкин написал в юности ряд «оссиановских» мрачных баллад.
Так или иначе, вам теперь известно, что такое литературные мистификации, и, если вам угодно, вы можете разыскать в истории мировой литературы и другие её примеры.
Литература
- Максимов С.В. Крылатые слова / Подкузьмить и подъегорить. — СПб.: ИД «Авалонъ», Издательская Группа «Азбука-классика», 2010.
- Путило А.О. Осмысление образа Козьмы Пруткова в процессе его визуализации на страницах журнала «Сатирикон» / Электронный научно-образовательный журнал ВГСПУ «Грани познания». — № 1 (54). — Февраль 2018.
- Радецкий В. Жизнь и мнения Козьмы Петровича Пруткова. Рисунки В. Белкина, Н.Кузьмина, С. Пожарского. — Студия «Диафильм» Госкино СССР, 1973.
- Смирнов А. Азбука Козьмы Пруткова / Мурзилка. — 2008. — № 8-11.