В моём детстве не все книжки имели цветные рисунки. Тогда я восполняла этот недостаток цветными карандашами.
Хорошо помню андерсеновскую «Дюймовочку», «Гадкого утёнка», гофмановского Щелкунчика, Маленького Мука Гауфа. Книжечки тоненькие, на плохой бумаге, но с рисунками. Зато это были самые первые книжки. Потом появились цветные картинки в уже известных мне текстах. Они были затейливыми, с причудливыми линиями, словно витражи, и их уже не надо было раскрашивать. Карандаш, перо, кисть помогали переносить на бумагу личные впечатления, обширные знания, жизненный опыт.
К счастью, удалось узнать, что иллюстратором тех детских книжек был известный художник Валерий Сергеевич Алфеевский (1906-1989). Более двухсот книжек он сопроводил своими рисунками. Это были сказки зарубежных писателей, эпос разных народов нашей страны, произведения русских прозаиков и поэтов.
Рисунки Алфеевского были правдоподобные и совсем не сказочные. Крот, жаба, майский жук, мышь, ласточка узнаваемы по общеизвестным признакам и не очеловечены. Вполне натуральны пейзажи в «Снежной Королеве», и в «Стойком оловянном солдатике», и в «Соловье». Средневековые города и замки, уютные домики под черепичными крышами с простыми предметами обстановки, восточные улочки и детали заморской одежды можно разглядывать бесконечно долго.
В. Алфеевский. Гадкий утёнок
Жизнь художника прошла в круговерти тяжёлых послереволюционных лет и послевоенного периода. Но он сохранил внутреннюю свободу, определённость позиции, страсть к поиску нового, ответственность по отношению к детским книжкам.
Алфеевский признавался, что его «многочисленные таланты лежали» на нём «тяжёлым грузом» и мешали стать художником. После окончания ВХУТЕМАСа молодой человек пришёл в издательство ГИЗ в Москве и стал работать в детской книге. На основе своих дневников Валерий Сергеевич подготовил книгу воспоминаний о детстве, о любимых книгах и игрушках, о годах ученичества и увлечениях, о первых шагах в искусстве и друзьях, о живописи и рисунках для детей. Эти записки воссоздают удивительную жизнь мастера и время его исканий.
Мозаика чувств, событий и ощущений соткана из нитей прошлого. Начав писать дневник ещё в детстве, юный Валерий фиксировал самые прозаичные аспекты своей жизни: «Я встал рано и чай пил». Эта монотонность была прервана отцовским советом: «Писать надо о событиях, о своих впечатлениях». Этот совет стал толчком к более глубокому самопознанию, к осмыслению собственных переживаний, будь то любовь к собаке или семейное путешествие.
Однако жизнь начала набирать обороты, и дневниковые записи были заброшены. Теперь, оглядываясь назад, автор поражается скорости, с которой пронеслись годы. Он ощущает потерю целых периодов, словно они растворились в «бесформенном мраке». Тем не менее, сквозь эту пелену забвения всплывают яркие видения: запах трав, тепло солнца, неуловимая атмосфера прошлого. Эти, казалось бы, незначительные детали, благодаря цепи ассоциаций, обретают реальность, напоминая о времени, которое ушло безвозвратно.
В воспоминаниях ярко оживает и первое настоящее горе. Потеря любимого плюшевого мишки, оставила глубокий след в душе ребенка. Несмотря на покупку идентичной замены, ощущение утраты и чуждости нового мишки сохранилось, символизируя навсегда ушедшее детство и неповторимость той первой, искренней привязанности.
Валерий Алфеевский
Воспоминания
Свои воспоминания я начал писать давно. От далёкого раннего детства сохранился дневник, в котором с редкой точностью описывались «богатые» события моей жизни, каждодневная моя запись в дневнике начиналась всегда без изменений: «Я встал рано и чай пил». Затем я сообщал, что шёл с няней или мамой в гимназию, где учился в приготовительном классе, затем обед, приготовление уроков и игры в казаки-разбойники в церковном саду Василия Кесарийского.
Кончалось всегда одинаково: «Было очень весело».
Как-то утром, проснувшись от стука передвигаемой в столовой мебели, я встал и пошёл поискать собаку, но её нигде не было видно. Дверь в кабинет отца была открыта, и я услышал, как папа, протягивая маме мой дневник, сказал: «Оля, наш сын растёт идиотом». Увидев меня, отец сказал: «Слушай, Валерий, пока я жив, ты будешь каждый день чай пить и нет никакого смысла это записывать. Писать надо о событиях, о своих впечатлениях и просто о школе, о своих товарищах и необязательно в одинаковом количестве строчек».
В. Алфеевский. Гадкий утёнок
Не теряя времени, я на целую страницу подробно описал мою любовь к нашей собаке, огромной собаке, помеси ньюфаундленда с сенбернаром.
Сохранилась в моём дневнике подробная запись нашего всей семьей путешествия в Троицкую лавру.
Это трогательно-наивное, во всех подробностях, повествование сопровождалось и описанием моих впечатлений.
Потом я как-то внезапно повзрослел. Появились другие интересы, и свои воспоминания я забросил на много лет.
Сейчас, когда пытаюсь вернуться к ним, меня поражает та космическая скорость, с которой прошла жизнь.
Помню, как нестерпимо тянулось время в детстве, и как мимолётно всё это оказалось. Обладая от природы хорошей памятью, я всё же удивляюсь тому большому числу белых пятен и чёрных дыр в моем прошлом.
Целые периоды жизни исчезли так, как будто бы их и не было.
Я хочу записать то, что без всякого усилия памяти вдруг всплывает из бесформенного мрака, которому нет ни начала, ни конца и где в глубине его таится что-то неосознанное, упрятанное в бездонной глубине и присутствие которого ты странно ощущаешь.
Не всегда мне понятно, отчего в этом бесформенном пространстве, наряду с яркими и значительными для меня случаями в моей жизни, вдруг с ослепительной яркостью открываются видения беспредметные. Я вспоминаю запах трав, шум листьев, тепло солнца на щеке, неуловимую атмосферу моей жизни.
Возникают на ощупь реальные случаи и картины подчас совсем незначительные, почему, не могу понять, может быть, из-за какого-то иного сопровождения, из-за цепи ассоциаций. Не знаю.
Сейчас я хочу, вспоминая, не преследуя никакого порядка, записать то, что сохранилось в моей памяти, попробовать придать форму моему прошлому и тому времени, утерянному, которое никогда больше не повторится.
Горе
В раннем детстве был у меня плюшевый мишка, его жёсткий твёрдый носик лоснился от моих поцелуев. Спал он всегда со мной, в крепких моих объятиях, мы очень любили друг друга и редко когда расставались.
В один несчастный зимний вечер вышли мы с мамой погулять, я крепко прижимал Мишку к груди.
В сыром морозном воздухе оранжевыми кругами светились фонари, и таинственны были синие тени и красно-коричневая тьма.
Зашли с мамой в книжный магазин, я листал сладко пахнущие детские книжки, а когда вышли, вдруг с ужасом заметил, что крепко прижимаю рукой зловещую пустоту. Бросились обратно в магазин, магазин был пуст. Мишки нигде не было, и никто его не видел.
Вне себя от горя, глотая крупные, как горошины, слёзы, искал и не находил.
Заметили женщину в чёрном большом платке, торопливо свернувшую в тёмный переулок, было в ней что-то зловещее. Бросились к ней, ничего я не видел, чувствовал только под её платком моего Мишку.
Горе это долго было со мной. Купили мне на другой день Мишку, как две капли воды, такого же. Но он был совсем другой, мы плохо понимали друг друга, и был он мне чужой.
И как вспомню, понимаю, что это было первое настоящее горе.
Барашек
Как-то няня принесла с базара фаянсового барашка.
Он был ослепительно бел.
Крутые его рожки были покрыты сусальным золотом с чернью. На его узкой мордочке кистью были нарисованы тонкие брови и чёрные глазки, а сидел он на фаянсовой траве ярко-зелёного цвета.
Он отличался удивительной особенностью, он никогда не пропадал и стал как бы моей составной частью. Он очень редко когда-нибудь отлучался надолго, и в этих случаях он все равно всегда был под рукой, и стоило мне о нём вспомнить, я всегда находил его в самых неожиданных местах.
Так прожил я с ним с самого раннего детства. А когда я вдруг стал взрослым, он ушёл и не вернулся.
Он ушёл вместе с моим детством, в одно время, совсем.
У Харламова
К Харламову прикатил на коньках. На мне беговые «снегурочки», чудом хитросплетений держатся на ботинках.
Зима девятнадцатого, начало двадцатого, только что наступил зимний вечер, нет и семи часов, а Садово-Кудринская пустынна во всю длину, редко прогрохочет продрогший трамвай, совсем нежилой.
Тихо, у каждого дома сады, всё покрыто снегом, снег не убирают, и только идеально для «снегурочек» накатанные тротуары. Я несусь в полном одиночестве от Триумфальной площади под уклон к Новинскому бульвару, вдоль всей Садово-Кудринской.
Чем-то волшебным запомнилась мне эта морозная ночь.
На Кудринской площади сквер, вокруг заснеженной клумбы делаю круг почёта.
Дом стоит на торце Новинского бульвара, здесь, со стороны бульвара, студия художника Харламова.
Коньки плохо держатся, все связи разболтались, и со страшным грохотом я карабкаюсь на третий этаж.
Дверь открывает сам Харламов. За ним виднеется его жена, впечатление, что они меня давно ждут.
Харламов горбонос, среднего роста, волосы прямые и жёсткие, как у якута, глаза смеются. На нем плотно облегающая суконная куртка серо-зелёная в крупную клетку, чёрный бант лавальер.
— Коньки снимай, раздевайся и проходи.
В. Алфеевский. Дюймовочка
В уютной комнате, с окнами на перспективу Новинского бульвара, тепло, радостно и жарко пылает раскалённая снизу до красна железная буржуйка. На возвышении обнажённая натурщица сидит на стуле вполоборота, стараюсь на неё не смотреть и устраиваюсь в тени за спиной большой толстой дамы.
Рисуют несколько человек, все очень взрослые, и одна только маленькая девочка никак не может усидеть на месте и всё время бежит то менять воду для акварели, то посмотреть, что делают другие.
Больше в студию к Харламову я не ездил, несколько лет спустя видел на выставке работы художника: белые, зимние заснеженные пейзажи, которые мне так напомнили и его студию, и зимнюю ночную Садово-Кудринскую.
Мяч
Футбольное поле, поросшее чахлой, выгоревшей на солнце травой, всюду плеши белой от засухи земли, земли твёрдой, как камень.
Бегу на левый край, куда подают мяч.
Мяч упруго со звоном ударяется прямо передо мной и, внезапно изменив направление, исчезает.
Пробегаю по инерции ещё несколько метров. Мяча нигде не видно, рукавом вытираю слепящий глаза пот.
Мяч, кажется, сорвался с цепи, он мечется из стороны в сторону, высоко взлетает к небу и замирает на мгновение в объятиях вратаря, с тем чтобы снова обрести свободу.
Я бегаю целых полчаса, полезно перемещаюсь, как говорит тренер, ни разу не ударив по мячу.
В моих глазах он приобретает злобную одухотворенность, что-то издевательское есть в его поведении, и вдруг, довольно далеко от штрафной площадки, он падает рядом со мной и на какие-то доли секунды замирает, поджидая меня.
Я разворачиваюсь и изо всех сил, с ненавистью, на которую только способен, бью по мячу. Мяч, описав кривую, влетает в дальний угол ворот под самую штангу.
Я знаю, что это чистая случайность или мяч сжалился надо мной, но чудо свершилось.
Прошло много лет, и я не могу равнодушно пройти мимо мяча, для меня он совершенно живой, капризный и неверный, а иногда такой покорный и дружелюбный.
От восьми до шестнадцати
Через год я кончаю школу, я верю, что меня ждёт великое будущее.
Я брал уроки живописи у Машкова, академика Всеволожского и два-три года с перерывами у Леблана.
Группа школьников нашего класса организовала литературно-философский кружок — Литофил.
Писались и зачитывались смешные, забавные доклады о футуризме, о Северянине, о Маяковском, но главным образом об урбанизме и светлом будущем, которое придёт к нам само собой через городскую всемирную цивилизацию.
Я выступал в кружке с докладом о Велимире Хлебникове, писал имажинистские стихи и был настолько нагло самоуверен, что выступал в доме Герцена в прениях о природе поэтического образа. Я играл в школьных спектаклях, увлекался шахматами и футболом, бегал по театрам и чего только ни делал.
Мои многочисленные таланты лежали на мне тяжёлым грузом.
И всё же я уцелел и стал художником.
Об иллюстрациях детских книг
С рисунком связана моя многолетняя работа над иллюстрированием детских книг, в основном сказок.
Постоянное рисование с натуры помогло мне устоять перед соблазнами стилизации и декоративизма.
Никогда не отделяю искусство книги от искусства вообще, решаю одни и те же композиционные и пластические задачи, независимо от того, работаю я для книги или делаю станковые вещи. Всегда стремлюсь, чтобы рисунок, сделанный для книги, жил бы и своей второй, независимой от книги жизнью.
Художник в детской книге, особенно в книге для маленьких, часто много больше, чем соавтор: трудно переоценить значение рисунка в детской книге для маленьких мальчиков и девочек, с первых рисунков начинается для них какая-то другая важная жизнь. Приобретают форму их представления о мире и обо всём, что его населяет, оформляются детские мечты, приобретая конкретную видимую жизнь. Рисунок в книге рассчитан на длительное рассмотрение, к нему ребенок возвращается не один раз.
И ещё: маленькие дети не ходят на выставки и редко в музеи, и рисунок в книге их первое приобщение к искусству, к миру прекрасного.
Никогда художник не может проиллюстрировать литературное произведение, не внеся в него своего индивидуального прочтения, личного своего толкования.
Как далеко может зайти художник в собственном прочтении текста и где граница этого?
В. Алфеевский. Щелкунчик и Мышиный король
Мне кажется, что своё прочтение текста художником только тогда законно, когда оно следует замыслу автора, подчёркивает и уточняет его мысли.
Художник даёт в рисунках вторую, видимую жизнь произведению, уточняя и договаривая то, что важно, и то, что неясно выражено писателем, а в некоторых случаях давая и другое, параллельное, толкование.
Следуя за автором, можно идти очень далеко, быть ему равноправным попутчиком.
Я убедился, что чем лучше автор, тем больше места для творческой фантазии художника, но когда художник, а это иногда бывает, пренебрегает замыслом писателя, он перестаёт быть иллюстратором, для книги он становится бесполезен, и, вместо того чтобы направлять детскую фантазию, он её дезориентирует…
Художнику с детьми разговаривать надо серьёзно, как с равноправным собеседником.
Дети охотно идут за художником в мир вымысла, они откровенно включаются в эту игру, соглашаясь и принимая всё, что не противоречит правилам игры, и, наоборот, когда дело идёт о прозе, они придирчиво требуют правды.
Понимание этого позволяет художнику определить границы допустимого в одном и свободу фантазии в другом.
Всё, что в иллюстрациях мешает исполнению главной темы, все детали, как бы хороши они ни были, должны безжалостно убираться ради главного, ради целостности композиции,— ничто не должно мешать рассказу.
Очень важен в иллюстрации пространственный порядок. Пространственный порядок совершенно необходим для верного понимания изображения; в рисунках, где этот порядок отсутствует, смысл их с трудом прочитывается, а то и просто искажается.
Рисунки могут служить беглым сопровождением текста, если текст этого требует. Полосный рисунок может многое рассказать, он задерживает внимание, не сразу прочитывается.
Важно, чтобы рисунки, расположенные по соседству, на развороте, не мешали бы друг другу, учитывать надо и изобразительную нагрузку рисунков, и их красочное цветовое соседство. Хорошо, когда весь ряд рисунков и без прочтения текста расскажет о содержании книги.
Литература
- Алфеевский В. О детстве и немного об искусстве. Уроки детства: художник вспоминает / Детская литература. — № 12. — 1985.
- Буторина Е. В.С. Алфеевский. — М.: Советский художник, 1965.
- Митурич М.П. «Натуру надо осмысливать»: о творчестве В.С. Алфеевского / Детская литература. — 1979. — № 10.