Первая ёлка… Почему этот образ так прочно врезался в память, чем все последующие новогодние торжества?
Дело ведь не только в новизне впечатлений или в детской непосредственности восприятия. Первая ёлка ― это примета беззаботного отношения ребёнка к времени, когда мир кажется огромным и полным чудес, а вера в волшебство не вызывает никаких сомнений.
Это запах хвои, смешанный с мандаринами и шоколадными конфетами, запах, который позже будет неизменно возвращать нас в то самое мгновение, когда мир замирает в ожидании чуда.
Это мерцание стеклянных шариков, отражающих свет гирлянд, создающих таинственную игру теней на стенах. Это изумление, восторг, трепет перед неизведанным!
Это предвкушение подарков, спрятанных под ветвями ёлочки. Согласитесь, что предвкушение слаще самих подарков!
Это чувство защищенности в кругу семьи, вера в исполнение самых заветных желаний. Вспоминая свою первую ёлку, мы возвращаемся к этим эмоциям, переживаем их заново, как будто время отступило назад.
Маленькую пушистую ёлочку приносил папа. Он с сестрой её украшал без меня. А я болею, лежу на диване с высоченной температурой и сквозь яркий, режущий глаза свет от люстры вижу блестящий серебристый «дождик», звезду на макушке, гирлянды, змеями обвивающие устремлённые вверх сосновые ветки, игрушки всех мастей и цветов, а внизу в белой искрящейся ватной шубке Деда Мороза и его внучку в голубом кокошнике. Сколько раз я была таким наблюдателем, уже точно не помню. Но образ ёлочки, уже убранной и сияющей, как в полусне, полудрёме, остался у меня навсегда.
О своей первой ёлке вспоминает и ленинградская писательница Нонна Слепакова. Её рассказ ― трогательная история о возвращении к мирной жизни после прорыва блокады Ленинграда, рассказанная сквозь призму детского восприятия. В незамысловатом повествовании особенно ценны простые радости, после пережитых лишений остро ощущается семейное тепло.
Мы видим полную лишений жизнь в эвакуации и долгожданное возвращение домой, где ёлка становится символом надежды и возрождения. Воспоминания о блокаде и голоде, рассказанные бабушкой, содержат факты о страшных испытаниях, пережитых народом.
Даже маленькие, незначительные на первый взгляд вещи, такие как ёлка или довоенные конфеты («конфетища»), несут в себе огромную эмоциональную значимость. Эти предметы напоминают о нормальной жизни и довоенном счастье. Автор тщательно описывает детали быта в эвакуации ― суп из зелёных помидоров, кизяк для печки, пыльный белый городок Катта-Курган.
Ёлка сравнивается с «большим косматым зверем», а долгожданное украшение ёлки ― с «сюрпризом», хрупким и прозрачным, как «сервиз». Эти сравнения помогают читателю лучше понять чувства и переживания героини, ощутить её разочарование и радость.
Эпитеты «растопорщенная, расфуфыренная» ёлка, «горько-сладкий» запах хвои, «белый, пыльный, жаркий» городок создают живые, яркие образы в воображении читателя. Воспоминания о голоде, болезнях, смерти кота Кутьки резко контрастируют с праздничной атмосферой.
Поведение девочки импульсивно и непосредственно: она обижается на родных за украшение новогодней ёлки без её участия, а потом восторженно изучает каждую игрушку на ней и старается упорядочить их по своему разумению. В наивном восприятии героини ёлка ― это центр вселенной. А в её переживаниях отражается надежда на счастливое детство, украденное войной.
Бабушка изображена противоречиво. С одной стороны, она сильная и волевая женщина, пережившая блокаду и сумевшая выжить в эвакуации, что проявляется в её резкости и даже грубости особенно в сцене драки с Веркой из-за кизяка. С другой стороны, бабушка ранимая и чуткая. Она слишком хорошо помнит о голодных днях, поэтому трогательно говорит о сладком чае. Её поведение выдаёт уставшего, но любящего человека, стремящегося вернуть мир в семью после пережитой трагедии. Несмотря на пережитые трудности, семья смогла сохранить свою любовь и близкие отношения.
Родители заботятся о дочке и хотят оградить от тягот прошлого. Они ведут себя сдержанно, но в их взглядах на бабушку и молчаливом внимании к воспоминаниям о блокаде сквозит глубокое понимание и сострадание. Ёлка с довоенными конфетами не просто украшение, а настоящая реликвия, связующая прошлое и настоящее, напоминающая о силе духа и способности к выживанию.
Н. Слепакова
Первая ёлка
Третий день ёлка лежит в чулане около кухни. Даже не лежит, а живёт там, как большой косматый зверь.
Когда же, наконец, украшать?
...Я просыпаюсь, свешиваю голову с кровати. Дверь в соседнюю комнату приоткрыта, и я слышу, как там тяжело ходит бабушка; стучит дверцами буфета, достаёт и ставит на стол хлеб, масло, сахар. Всё как обычно, и всё-таки что-то не так. Что-то изменилось.
Во-первых, мама и папа уже ушли на работу, а я почему-то дома. Ага, это каникулы!
Во-вторых, из той комнаты пахнет чем-то необыкновенным, горько-сладким. Пойду посмотрю!
Я босиком подбегаю к двери и распахиваю её.
У окна, почти заслоняя его, стоит огромная ёлка.
Это она пахнет так необыкновенно! И уже украшена!
Ну конечно, они обманули меня, и украшали её вчера ночью. Папа, мама и бабушка. Они всегда так! Они всегда самое интересное оставляют для себя! И это у них ещё называется таким красивым словом «сюрприз»! Слово хрупкое и прозрачное, как «сервиз», но мне от этого не легче. Мне бы самой её украсить!
Ёлка большая, растопорщенная, расфуфыренная. Кажется, что на ней надето несколько толстых одёжек, одна из-под другой торчит. Между одёжками просвечивает серенькое зимнее утро — из окна.
— Вот чертёнок, опять босиком! — И мне под ноги летят красные шлёпанцы.
— Надень шлёпанцы! Умойся! Ешь! — командует бабушка.
Я ем кашу и всё время оглядываюсь на ёлку. Как много игрушек! Надо всё поскорей рассмотреть, а тут ещё каша какая-то.
— Успеешь! Не вертись!
Но ведь это моя самая первая ёлка! Почему самая первая? А вот почему. Довоенных ёлок я не помню — ещё маленькая была, а в Катта-Кургане, где мы жили в эвакуации, ёлки не растут, потому что — юг. А домой мы вернулись только в этом году, в феврале. Так что это моя самая первая ёлка.
Алексей Пахомов. Ёлка
Катта-Курган — в Узбекистане. Там не было ёлок, зато много было арбузов и винограда. Мы с мамой приехали туда осенью 1941 года. Папа ушёл на фронт, а бабушка ехать с нами не захотела, осталась. Мы ехали в Катта-Курган как на дачу: вот месяца через три война кончится, мы и домой. Так мы думали. И прожили там четыре года. Всю войну.
Городок был белый, пыльный, жаркий. Люди ездили там на высоченных верблюдах и казались очень маленькими. А ещё они ездили на малюсеньких ишачках и тогда казались очень большими: ноги у них волочились по земле. А земля была — глина, растресканная, щелястая. В щелях жили зелёные плоские скорпионы.
Арбузы и виноград были недолго. Скоро они куда-то делись, и остался только хлеб и — каждый день — суп из зелёных помидоров. А в Ленинграде, говорила мама, и этого нет. Как там бабушка?
Каждую зиму я болела. Болезни шли одна за другой: корь, скарлатина, свинка... Я лежала и слушала, как хлещет дождь. В Катта-Кургане зимой не бывает снега. Там идёт дождь, и днём и ночью, всё время. Такая уж там зима — на юге.
Однажды днём я вдруг проснулась. За окном всё шёл дождь. По двору кто-то прошёл, громко хлюпая сапогами. Я перевернулась на живот, вытянула шею, — но кто прошёл, уже не было видно.
Я полежала на животе ещё немного. В голове у меня начало противно так стукать: Валька, Валька, Валька... Что это за слово? А, это имя. Это меня так зовут.
Вошла мама с кастрюлей в руках. Вот она поставила кастрюлю, достала тарелку, налила супу, пошла ко мне...
И в это время в дверях показалась высокая женщина с мокрым, блестящим чемоданом.
Тарелка выпала из маминых рук, и суп широкой кляксищей растёкся по полу.
— Мама! — закричала мама.
Они медленно двинулись друг к другу и как-то странно друг к другу прилипли посреди комнаты. И заплакали.
— Ты что, бабушку, не узнаёшь?
Бабушка? Нет, это не она. Моя бабушка — толстая, румяная. От её передника всегда пахло пирожками. А эта — худущая, седая старуха. Щёки у неё темные и как будто стянуты изнутри ниточкой...
Женщина поставила чемодан, взяла из угла тряпку и быстро вытерла с пола суп.
— Свинушник! — сказала она.
Всё-таки это была бабушка.
Мы зажили втроём. Каждое утро, когда мимо ворот прогоняли стадо, бабушка выбегала из дому с большим мешком. Она подбирала кизяк. Кизяком мы топили печку, потому что дров не было. Бабушка раскатывала кизяк тонкими лепёшками и рядами сушила около дома.
Как-то раз соседская Верка взяла две кизячные лепёшки из нашего ряда. Она хотела тайком, потихоньку, — но бабушка заметила.
Она стрелой подлетела к ней, схватила за шиворот, и Верка в её руке закачалась над землёй, как пёстрая мягкая тряпочка.
Бабушка уже здорово поправилась и была сильная.
Подзатыльник, оплеушина, подзатыльник...
— Будешь брать чужое?
Так, на весу, бабушка долго била Верку. А я ходила вокруг, дергала бабушку за юбку и ревела:
— Бабушка, брось! Бабушка, не надо! Ну, подумаешь, кизяк! Бабушка, ну почему ты такая жадная, злая?
Тут и мне досталось подзатыльника. И оплеушина.
А вечером, за едой, бабушка говорила:
— Вот ты говоришь, я жадная. А я ведь в Ленинграде стол письменный наш сожгла, не пожалела. И кресло зелёное. Ты уж меня прости,— повернулась она к маме. — Дров совсем не было. И есть нечего было.
— А что же ты ела?
— А что придётся: олифу, масло машинное. В доме всё, что можно было, съела. Хоть шаром покати.
— Блокада, — сказала мама и поставила на стол чайник.
Каждый раз, когда появлялся чайник, бабушка вся вдруг менялась. Её лицо становилось мягким и растерянным. Долго, словно удивляясь, смотрела она на чайник, а потом торжественно, медленно говорила:
— Слад-кий чай!
И пила — чашечек пять подряд. Ещё до войны — я помнила — её звали чаёвницей.
— Бабушка, а Кутька что ел? — спросила я.
(Кутька — это наш кот. Толстый, рыжий.)
— Кутька? — спокойно переспросила бабушка. — Ничего он не ел. Мы его съели. Всей квартирой ели. Суп вышел чудесный.
— Кутьку? Кутьку?! — Я заплакала.
— Люди умирали, а ты про кота... Бомбили каждый день. У нас ни одного стекла целого не осталось.
И она налила себе ещё чашку:
— Что ела... Уж во всяком случае чай сладкий мне и не снился. Хоть теперь душу отведу.
Ещё чашка, ещё... Чаёвница!
Алексей Пахомов. Зима
* * *
...Вот и сейчас — бабушка ждёт чаю, прислушивается, не пляшет ли крышка чайника на кухне. Уже вечер. Мама и папа вернулись и сидят за столом, ужинают. А я всё не могу отойти от ёлки. Как они плохо развесили игрушки! Зайца нужно подальше от лисы. Кота-почтальона — поближе к почтовому ящику. А козликов — вместе: будет стадо.
Я перевешиваю игрушки, отгибаю ветки. Ёлка такая густая, что у ствола, в глубине, получается настоящая пещерка: тёмная, таинственная. А что это за штуковина тут висит? Длинная, толстая, в синей с золотом бумаге. А вот ещё такая же! И вот! Да тут их целых десять!
Я снимаю одну из них. Разворачиваю: конфета! Великолепная конфетища, с полруки длиной! Откусываю кусочек — жёсткая, пылью пахнет, но сладкая какая!
Я несу её к столу:
— Смотрите, какая конфета!
— А, это же довоенные! — говорит папа. — Их, кажется, целый десяток был. Тебе их бабушка ещё до войны как-то купила. Так ты их так полюбила — просто не оторвать было. Целые дни ими играла. Других игрушек и не нужно было!
— Так, значит, они всю войну пролежали? — тихо говорит мама и смотрит на бабушку. И папа на неё смотрит.
— Ой, чайник кипит! — вскрикивает бабушка и бежит на кухню.
Мама моет посуду и молчит. Она внимательно осматривает вилки: надо мыть аккуратно, чтобы ёда между зубчиками не оставалась. Папа тоже молчит и читает газету, тоже очень внимательно. Наверное, что-нибудь интересное.
Тускло поблёскивают игрушки на ёлке. Это моя самая первая ёлка. Довоенных ёлок я не помню — маленькая была, а в Катта-Кургане, где мы жили в эвакуации, ёлки не росли, потому что — юг.
Литература
- В те дни. Ленинградская блокада в рисунках А.Ф. Пахомова. Авт.-сост. Пахомова-Герес В. ― СПБ: Дом детской книги, 2024.
- Слепакова Н. Первая ёлка / Искорка. ― 1964. ― № 1.
- Слепакова Н.М. Тридцатое апреля: Рассказы. ― Изд. 2-е. ― Л.: Дет.лит., 1974.
Сведения об авторах
Нонна Менделевна Слепакова (1936–1998) — русская советская поэтесса, переводчица, прозаик, драматург.
Алексей Фёдорович Пахомов (1900–1973) — советский, российский художник-живописец, график, педагог, автор серии из 30 литографий «Ленинград в дни блокады» (1942–1944).